Возвращаться к чему-то брошенному всегда страшно, даже если это заброшенный ЖЖ. Я очень долго молчала, потому что у меня было много вопросов и никаких ответов. К чему эта жизнь, к чему литература и к чему вообще все, чем я занимаюсь.
Теперь у меня нет никаких вопросов, и никаких ответов. Я бросила все (сюда входят Оксфорд и литература) и занимаюсь тем, чем занимаюсь - прожигаю жизнь. 
И, знаете, это совсем не страшно, когда вопросов нет, потому что просто перестаешь об этом задумываться. Ночь сменяется ночью, и привыкаешь не думать.
У безудержного веселья есть мощный стержень - ты четко понимаешь, что однажды проснешься, и вместо ночи будет день, праздник, который всегда с тобой, внезапно подойдет к концу, и придется спросить саму себя, ради чего все это было. Ты знаешь, что ответа нет, и от страшной неизбежности, от понимания, что момент ответственности однажды придет, тебе все больше и больше срывает крышу. И поэтому ты так отчаянно убиваешь время, быстро и сладко, чтобы забыть о том, что однажды оно может остановиться.

может, просто потому, что меня высушивает эта эмоционально напряженная ситуация, или потому, что я никак не могу решить, что делать с Танзанией, или потому, что я слишком медленно вычеркиваю "сделанное" в списках дел, или потому, что я просто привыкла не жаловаться, не обсуждать, и просто ждать, когда проблема перестанет быть проблемой, или потому, что я просто устала, или потому, что мое окно все еще наглухо зашторено, и я не знаю, какая сегодня погода, или или потому, что Оксфорд такой маленький и мне неоткуда черпать силы, или потому, что мне просто нужно лечь и проспать десять часов, или, скорее всего, очень просто, потому что я так давно, так давно не видела Тиму, 
я просто все утро на повторе слушаю две песни про Нью-Йорк и мечтаю отдернуть штору и увидеть, что я вдруг оказалась в самом любимом городе на Земле - а на самом деле до этого ведь еще ждать и ждать.

Вы все понимаете. Вы даже можете не спрашивать меня, чем я так занята, что я не появляюсь и не пишу ничего интересного, позволяя всем интересным историям уходить на периферию памяти, а потом и совсем растворяться. Я вообще, по-моему, только и делаю, что пишу бесконечные эссе. Русская литература-немецкая-русская-немецкая-русская-немецкая-теория литературы. Но зато оба моих научных руководителя считают, что я сильна в литературном анализе. Видимо, это само по себе представляет достаточно сильную мотивацию, чтобы я даже не страдала от отсутствия сна. Помимо этого я, как обычно, бегаю, тусуюсь, делаю еще кое-что очень важное, но об этом разговор через пару недель. И также, друзья мои, если вдруг (ну вдруг) в какой-нибудь вторник вы решите, что страшно соскучились по мне и хотите услышать мой голос, вы можете включить Oxide Radio и ежечасно вечером слушать мою сводку новостей=)))

С одной стороны, знаете, я практически героиня Gossip Girl, ибо мою подругу зовут Серена, и в смс я обозначаю ее как S.
А с другой стороны, Серена и Рейчел в соседней комнате надевают крылья и готовят волшебный палочки, собираясь на Fantasy and Witchcraft Party, а шестеро моих друзей из колледжа идут одетыми одинаково, как колода карт.
Я, между тем, перечитала "Минус", "Вперед и вверх на севших батарейках" и "Елтышевых", поставила будильник на полчаса, перезагрузила мозг, поставила перед собой две чашки кофе и сажусь за эссе. 

О пропасти между немецкими интеллектуалами и всеми остальными, и о том, что время идет, а Германия все никак не может осмыслить события XX века + текстовые разборы Ingo Schulze и Jenny Erpenbeck. Как обычно, напоминаю вам, что все ниженаписанное мне страшно дорого и поэтому (с) Olga Breininger))

The Legacy of the GDR

What strikes most about the reaction of German writers to the unification is its uncompromising demonstration of the vast gap between the masses' social maturity and awareness, desire to make their own historical decisions, and the intellectuals' not being ready to react to new fundamental changes. The Fall of the Berlin Wall was, essentially, people's enterprise, and the most serious evidence of the Wissentlichkeit of the overturn, of its being profoundly impressed into people's minds, is the amount of memes it gave birth to. The memes of Wende, the “turning point”, Mauer (the Wall), Mauerliteratur and Mauerfilme, Westalgie and Ostalgie as the two widespread reactions to the unification, or the negative image of the Stasi, State Security System, are precisely those cultural units of the epoch that have been selected and transmitted already for over two decades. Another example of a meme that has become a cliche which goes without saying in the re-unified Germany is the expression “Die zweite Stunde Null” (the second Zero Hour).

( Read more... )

Два автора стали лейтмотивом уже довольно продолжительного периода моей учебы в Оксфорде. Первый - это Деррида (тут виновата я сама), а второй - это Саид (потому что его цитируют все вокруг непрерывно). Совершенно очевидно, что без Саида и его "Ориентализма" жизнь англосаксонского литератора не мила. Суть концепции влиятельного постколониального критика сводится к тому, что "Ориент" - это продукт западного мышления, не имеющий почти ничего общего с собственно Востоком. Цимез концепции заключается в том, что все, кому угодно, прикладывают ее к чему угодно (как, например, Paul Crooke к расстановке сил ФРГ и ГДР сразу после объединения, что и вдохновило меня на этот пост), и даже небезуспешно.
Поэтому прошу любить и жаловать Саида. Я, наконец, вчера тоже (впервые!) поняла, зачем мне нужен Саид и процитировала его - в эссе о русской литературе. Сегодня процитировала во второй раз - чувствуете тенденцию?

Книга дня: "Religion and Identity in Modern Russia. The Revival of Orthodoxy and Islam," - очень толковое издание под редакцией профессоров из РАН, Дартмутского коледжа и Университета МакГилл, пригодится, если Вы интересуетесь политикой, литературой или культурологией, или Вас, как и меня, занимает культурная и национальная идентификация в постсоветских странах и ее артикуляция (можно так по-русски то вообще говорить??? друзья, у меня тут начинаются уже серьезные лингвистические проблемы, я признаюсь) в современной литературе.

Давайте поступим эпистемологически честно и сбросим с нашего корабля безвкусное формульное чтение вроде Шлинка, Тимма и Тройхеля - то, что в таких количествах продолжает производить на свет поствоенная, постобъединенная и мультикультурная Германия. Сбросим, освободимся от штампов о довлеющих тенях братьев и нацистских возлюбленных, и возьмемся за автора, чье имя - единственного пишущего о национал-социализме - можно смело ставить в один ряд с Гюнтером Грассом.
Стремление к тому, чтобы первая же открытая страница навеяла вкус Джойса или Генри Джеймса - лучшая рекомендация к роману "Аустерлиц". Я знаю, вы тоже думаете о Болконском, но нет, там не будет равнодушного неба Аустерлица. Аустерлиц - это герой. Он - не рассказчик, но он сливается с рассказчиком, и их хорошо темперированный монолог погрузит ваc в модернистский, выстроенный по архитектурным образцам нарратив, странные иллюстрации, развертывание воспоминаний, которые можно снимать слой за слоем как сахарную вату с деревянного стержня, и долгое, долгое благородное и счастливое послевкусие от того, что время великих романов прошло, но в ком-то все еще может загореться его искра.